В начале прошлого года в Казахстане вступил в силу пункт 9 статьи 11 закона «О противодействии коррупции». Он подразумевает, что сведения из деклараций занимающих государственные политические должности, госслужащих из корпуса «А», депутатов, судей и их жен или мужей, должны быть опубликованы.
В преддверии этих нововведений, в ноябре 2024 года, президент Казахстана Касым-Жомарт Токаев называл их заключительным этапом процесса повышения траспарентности в обществе через всеобщее декларирование доходов.
«На пути строительства Справедливого Казахстана особое внимание мы уделяем обеспечению прозрачности во всех сферах», - в частности заявил по этому поводу Токаев.
В конце 2025-го агентство по делам государственной службы Казахстана издало распоряжение, по которому публикуется лишь общая сумма доходов. Официальная зарплата, список движимого и недвижимого имущества в стране и за рубежом обнародованию не подлежат.
Министерство финансов сообщило также, что декларации президента, премьер-министра, спикеров палат парламента и руководителей силовых органов не будут в открытом доступе — из-за «специфики их работы».
0 ТЕНГЕ
Пока информации о доходах чиновников немного. В сведениях, которые представлены общественности, не объясняется происхождение средств. К тому же доходы задекларировали не все.
Наибольший доход в 2024 году, по имеющимся сейчас сведениям, задекларировала семья бывшего акима Алматы Ерболата Досаева, который сейчас работает заместителем главы президентской администрации. Его супруга Гульнар Досаева показала доход в 2,3 миллиарда тенге (около 4,5 миллиона долларов по нынешнему курсу), у самого чиновника сумма скромнее — 14 миллионов тенге.
Помощники президента Куанышбек Есекеев и Алексей Цой, секретарь Совета безопасности Гизат Нурдаулетов, инспектор администрации президента Батыржан Байжуманов, вице-премьер Серик Жумангарин, вице-министр экономики Асан Дарбаев, вице-министр обороны Каныш Абубакиров и вице-министр финансов Асета Турысов указали 0 тенге доходов. Их жены оказались успешнее. Супруга Жумангарина, например, заработала в 2024-м 88,7 миллиона тенге от инвестирования на рынке ценных бумаг.
В списке государственных политических и административных служащих Казахстана нет президента. Он не входит в число декларирующих доходы, заявило в прошлом году Антикоррупционное агентство. Ранее администрация президента в ответ на официальный запрос Казахской редакции РСЕ/РС (Радио Азаттык) прислала ответ, что зарплата президента — «конфиденциальная информация».
ПОЧЕМУ ПУБЛИКУЮТСЯ ОГРАНИЧЕННЫЕ СВЕДЕНИЯ?
Об особенностях декларировании доходов в Казахстане Азаттык поговорил с Вячеславом Абрамовым, журналистом-расследователем и руководителем интернет-издания «Власть». Он считает отказ государства от полного раскрытия информации об активах чиновников отходом от заявленных ранее целей.
Азаттык: Механизм декларирования есть, но не охватывает полностью активы, оформленные на родственников, плохо отслеживает офшорные структуры, трасты, зарубежные счета. Есть ли у государства реальные инструменты выявления скрытых активов чиновников или декларация — это в основном формальная процедура?
Вячеслав Абрамов: Думаю, у государства есть информация о том, чем владеют чиновники. Скрывать доходы и активы стало труднее во всех смыслах, чем в 1990-х, потому что нужно использовать целые схемы, платить большие деньги за это.
Мне сложно себе представить, условно говоря, чиновника не очень высокого уровня, который сможет нанять себе сильных юристов где-нибудь в Лондоне, отвечающих, например, за Британские Виргинские острова и организующих схему, где будут скрытые директора из Анголы, Колумбии или Бангладеш, допустим.
Скорее всего, это будут делать не чиновники средней руки, а очень продвинутые люди с очень большими деньгами, которые хотят их спрятать. И скорее всего, им это удастся, и государству будет не так просто это найти. Не потому, что государство неумное или у него нет инструментов, а потому, что до сих пор существуют юрисдикции, где можно что-то спрятать и остаться почти невидимым.
Но есть вторая часть вопроса с декларированием, которая, на мой взгляд, даже важнее. Государство собирает декларации с чиновников не первый год. Мы можем себе представить, что в первой волне чиновники представили реальный список активов, квартир, машин и всего остального. Нам с вами как обычным гражданам дают информацию о том, что изменилось за год. И, соответственно, декларации появляются только у тех чиновников, которые что-то продали или заработали на бирже, продали какие-то активы. Необязательно это недвижимое или движимое имущество, это может быть доля в компании, например, продажа которой отразилась в декларации как заработок.
Это делает декларации малозначимыми для общественного контроля, для которого они изначально задумывались. Потому что в реальности для того, чтобы был обеспечен общественный контроль, чтобы вся структура стала более прозрачной, граждане должны иметь возможность увидеть: у министра есть две квартиры, одна машина, гараж, счёт в банке. Такую информацию получает множество граждан во всём мире.
Мы с вами получаем информацию о том, что супруга какого-то чиновника заработала за год там 93 миллиона тенге — и всё. И мы пребываем в неведении, что на самом деле есть у этого чиновника. Может, он баснословно богат и ему принадлежит доля корпорации, которая получает государственные контракты? Это гораздо более важно. Мне как журналисту и как гражданину было бы более важно знать об этом, чем о том, что чья супруга заработала на бирже или на продаже активов миллионы тенге. Я могу в данном случае только порадоваться за очень успешных женщин.
Прозрачность очень условная: формальный подход, который не позволяет никакого общественного контроля, возможности следить за этими активами, понимать, как живут чиновники. Это совершенно не то декларирование, которого ожидали и которого добивались люди, которые борются с коррупцией.
Азаттык: Можно ли говорить о прозрачности, если общество не может проверить достоверность деклараций ключевых фигур во власти?
Вячеслав Абрамов: Ни о какой прозрачности в этом случае не может идти речи. Если бы государство хотело обеспечить прозрачность, оно бы сделало это примерно за одну минуту.
Одно из моих любимых расследований, которые когда-либо делали в Казахстане, — расследование Азаттыка про недвижимость семьи [первого преидента Нурсултана] Назарбаева. Один из журналистов скачал базу данных, которая стала доступна на очень короткое время. А сейчас нам, журналистам, эта база, земельный кадастр, недоступна. Якобы государство не раскрывает какие-то коммерческие тайны, личные данные. Это, конечно, отговорки, потому что в большинстве стран они открыты, а в Казахстане открыта только часть данных, которая касается юридических лиц.
Эта половинчатость, к большому сожалению, приводит к тому, что ни в этом вопросе, ни во многих других государство не сделало последних шагов для того, чтобы обеспечить прозрачность. Оно много говорило о том, что будет прозрачным, что отчаянно борется с коррупцией. Но последних важных шагов, когда вы действительно получите возможность знать, какими активами владеют чиновники, на кого и что записано, не было и, я боюсь, никогда не будет. Потому что государство в этом заинтересовано. И я не вижу никаких перспектив в ближайшем будущем, когда государство вдруг скажет: «Всё, мы открываем базы данных». Наоборот, мы наблюдаем, как данные постепенно уходят из публичного доступа.
Азаттык: Супруги чиновников оказываются успешными предпринимательницами. Нельзя отрицать, что есть женщины, которые занимаются бизнесом. Однако расследования, в том числе Азаттыка, посвящённые недвижимости, принадлежащей казахстанцам в Дубае, выявили, что значительная часть объектов оформлена на жён чиновников. Что вы можете сказать о тенденции оформления имущества и бизнеса на имя супруги?
Вячеслав Абрамов: Мне бы хотелось, чтобы мы имели возможность посмотреть декларации не только супругов, а гораздо более широкого круга членов семьи. В реальности мы увидели 10–15 примеров — не больше — тех чиновников, которые показали, что на их супруг оформлены активы или они совершали сделки на бирже и заработали деньги.
Но чаще всего доли и имущество и в Казахстане, и за рубежом записываются вовсе не на жён, а на старших родственников. Это необязательно родители — могут быть дяди, тёти, братья и сёстры жён и так далее. Чиновники распределяют свои активы по широкому кругу родственников, которым они доверяют. Мы видели такие примеры, даже наблюдали некоторые судебные процессы, где люди рассказывали, что они миллион долларов кому-то передали или передоверили, а потом не получили обратно...
Эти вещи существуют и будут существовать. Чиновники не готовы показать, чем они на самом деле владеют. Государство не запрещает им: возможно, они заработали деньги до госслужбы, в бизнесе. Оно не запрещает родственникам чиновников заниматься бизнесом, если при этом они не выигрывают государственные тендеры. Если вы можете этим заниматься, то почему тогда всё так тщательно скрываете? Это открытый вопрос.
Мне кажется, есть попытка играть в игру, когда мы до конца не понимаем, какую зарплату вы получаете, насколько вы богаты, но при этом на пресс-конференциях вы нам рассказываете, что вы тратите на продукты 200–300 тысяч тенге в месяц на семью, и мы должны в эту сказку поверить.
Игра продолжается, и она не про прозрачность и не про борьбу с коррупцией. Она про то, чтобы просто делать формальные вещи. В реальности государство не сильно заинтересовано в том, чтобы все эти вещи победить.
ИЗОБРЕТАТЕЛЬНОСТЬ, ДОСТОЙНАЯ ОРДЕНА
Азаттык: Если взглянуть на опубликованные данные, возникает логичный вопрос: почему общественности показали доходы не всех? О финансовом положении многих госслужащих данных нет. Хотя изначально система декларирования задумывалась как инструмент полной прозрачности — чтобы общество видело все доходы и имущество не только самих чиновников, но и их семей. Почему объём раскрываемой информации сегодня фактически сокращается?
Вячеслав Абрамов: Когда изначально задумывалось декларирование, я думаю, государство не было столь изобретательно и не знало, что сможет найти формулу, когда в итоге будут доступны куцые, обрезанные декларации. Введение всеобщего декларирования откладывалось годами. Оно переносилось: сначала это делал Назарбаев, потом Токаев.
Когда его всё-таки ввели, государство нашло великолепную формулу, когда налоговые декларации не являются таковыми. Это фактически декларации о движении активов: декларируется только то, что продали или купили — какие-то изменения. Я не знаю, чья это была идея, но, думаю, что автор достоин ордена «Кұрмет»: он нашёл, как скрыть информацию от общества и в то же время показать миру, что у нас существует открытое декларирование. Декларации публикуются, но никто не знает, какие зарплаты получают чиновники и какими активами владеют.
Государство вообще никак не заинтересовано в том, чтобы обеспечить прозрачность. Потому что тогда ему придётся сообщить о том, сколько зарабатывает президент, премьер-министр и все остальные. А это явно не хотят сообщать. Я не знаю, почему. Не думаю, что граждан покоробило бы, что высокопоставленный чиновник зарабатывает серьёзные деньги. Государство может вести разъяснительную работу и объяснять, что, например, в Саудовской Аравии министры получают несколько миллионов долларов в год. Но при этом у них есть KPI, которому они должны следовать. Надо объяснять, почему такие зарплаты или доходы, почему у вас, допустим, 16 квартир, как вы успели на них заработать. Все эти вещи присущи открытому обществу. Наше государство подтверждает, что оно не открыто, и ничего не делает для того, чтобы быть открытым и прозрачным.
Азаттык: Нужно ли вводить уголовную ответственность за ложные декларации и почему её до сих пор нет? Во многих странах умышленное сокрытие активов — уголовное преступление. В Казахстане чаще применяется административная ответственность, мягкие санкции. Что мешает ввести жёсткую ответственность за ложные декларации и готова ли политическая система к таким мерам?
Вячеслав Абрамов: Политическая система в этом не заинтересована. Это единственная причина, по которой нет ответственности в кодексах. Когда мы говорим о добавлении нормы в уголовный кодекс, это не означает, что кто-то сядет в тюрьму. Это может означать штраф, общественные работы — хорошее наказание теоретически, но практически, я думаю, государству просто это не нужно, потому что ему не нужна прозрачность. Отсутствие ответственности — это еще одно подтверждение того, что система не хочет быть прозрачной.
