Радио Азаттык продолжает проект к 25-летию независимости Казахстана под названием «Независимые люди». Это серия интервью с известными людьми — политиками, музыкантами, журналистами, экономистами, артистами, — которые являлись моральными авторитетами и лидерами общественного мнения, а также известными медиаперсонами с начала 90-х годов и до сегодняшних дней. Герои проекта рассказывают, какие цели они ставили перед собой и перед своей профессией в новой стране и к чему в итоге они лично и их дело пришли в 2016 году.
В седьмой серии проекта журналист Сергей Дуванов рассказывает, как казахстанские СМИ прошли путь от полной свободы и приглашения первых лиц государства в эфир до полуподпольных газет и «мастеровщины».
«НЕФОРМАЛЫ» ВЫХОДЯТ НА СЦЕНУ
Вячеслав Половинко: Где и как вы встретили распад СССР?
Сергей Дуванов: Не помню.
Вячеслав Половинко: Вы были в Алматы?
Сергей Дуванов: Да. Видите ли, это не было праздником, чтобы этот день запоминать. Это было чем-то обыденным, рутинным.
Петр Троценко: Предсказуемым?
Сергей Дуванов: Это был свершившийся факт. Просто всё произошло юридически. Основная масса людей этого даже не заметила. Отреагировали только журналисты и политологи: работа такая. А вот страна этого не почувствовала. Это прошло незаметно. Поэтому я и не могу вспомнить этот день: где я был, что делал и прочее.
Вячеслав Половинко: А что в это время делала страна? Выживала? Есть нечего было?
Сергей Дуванов: Драматизировать сильно не надо. Всё было точно так же. И работа была, и люди находили себе места. Но инфляция сжирала всё. Шла погоня за деньгами. Появились красные пиджаки...
Петр Троценко: Они уже в 91-м появились?
Люди, которые могут крутиться, делать деньги, кооператоры, бизнесмены были всегда. Просто раньше их милиция гоняла.
Сергей Дуванов: Да. Разве что без пиджаков. Они были уже давно, просто вылезли на поверхность, почувствовали, что их время наступило. У них были деньги, машины, они задавали уже какой-то тон для молодежи: «Я такой крутой, пойдем ко мне работать». Это начиналось уже тогда в Советском Союзе, был генезис, нарастание. Люди, которые могут крутиться, делать деньги, кооператоры, бизнесмены были всегда. Просто раньше их милиция гоняла.
Петр Троценко: Выходит, ощущения, что жизнь кончилась с распадом Советского Союза, вообще ни у кого не было?
Сергей Дуванов: Я не знаю, как это восприняли люди более старшего возраста, но я тогда был в самом расцвете сил и даже относился к распаду с оптимизмом. Мы хотели сделать страну другой.
Петр Троценко: Таких, как вы, желающих изменить страну, было много на тот момент?
Сергей Дуванов: Очень. Больше, чем сейчас, в десять раз. Ситуация была такая... не знаю, какое слово подобрать... ренессанс, может быть. Я варился во всём этом, политическая жизнь была, мы продвигали свои идеи, создавали неформальные организации. В общественную жизнь входили все новые свежие люди. Молодежь стала полезна. Был некий клуб: возле главпочтамта раньше был фонтан, похожий на одуванчик. Возле этого «одуванчика» каждый четверг собиралась либерально-демократическая тусовка.
Петр Троценко: Тогда слово «либеральный» еще не было ругательным?
Сергей Дуванов: Его не было в обиходе. Оно появилось последние десять лет. А до этого его просто не было. Были коммунисты, комсомольцы и «неформалы», которые противостоят этому всему. Когда путч был, мы собрались. Понимаете, пришли вообще все «неформалы» города! И сейчас задним умом я понимаю, что на самом деле это было геройство. В основном это была молодежь от 20 до 30 лет, я был одним из самых старых. В Москве путч, власти Казахстана притихли, никто ничего не знает, Назарбаев третий день молчит. А мы собрались с тем, что мы против ГКЧП, что это страшный переворот. Кагэбэшники вокруг тучами, но не знают, что делать: брать или не брать.
Петр Троценко: Приказа никто не дает?
Сергей Дуванов: Да! Мы героями от этого не стали, но по крайней мере себя ими чувствовали. Мы и обращение послали в Москву со словами поддержки [Ельцину]. Нам повезло. Если бы чаша весов склонилась в другую сторону, то сроки бы получили хорошие.
Петр Троценко: Возможно, даже без жертв бы не обошлось.
Сергей Дуванов: Какие там жертвы, просто повязали да отправили бы. Да и кого там разгонять, нас 40 человек было. Это небольшая компания, но вся площадка перед фонтаном была заполнена. Это было как на раутах: тут кучка из пяти человек, там кучка.
КОММЕРЦИАЛИЗАЦИЯ НА МАРШЕ
Журналист Сергей Дуванов. Алматы, 13 октября 2016 года.
Вячеслав Половинко: Вас в коммерцию качнуло самого?
Сергей Дуванов: Качнуло. Это же 90-е. В 92-м году я, Володя Литвинов, Женя Бычков втроем создали первую в Казахстане радиостанцию «Радио Maximum». Сначала это был совместный проект вместе с московским радио Maximum. Буквально месяца три-четыре мы считались партнерами, потом у нас разошлись пути-дорожки, и мы стали просто радио «Макс». Мы от них отрезались таким способом.
Вячеслав Половинко: Где вы деньги-то на радио взяли?
Сергей Дуванов: О, это отдельная история. Денег-то не было, в том-то и дело. Четвертым с нами был одно время Сергей Баскин. Он был инженером, начальником цеха на заводе. И он договорился со своим руководством, нам дали автобус, в котором радийщики ездят на записи. Этот автобус подкатили прямо к вышке, посадили туда Женю Бычкова, который притащил все свои записи, и пошел эфир. Через месяц во всех приемниках слушали только нас. Сначала это была только музыка, но через время мы начали делать и новости.
Вячеслав Половинко: Эти новости были похожи на то, что делается сейчас?
Сергей Дуванов: Слышали о такой программе в Алматы — ТНН («Телевизионные неофициальные новости»)? Это мы с Володей Литвиновым в 91-м году как раз их и создали. Мы пришли на телеканал КТК — а они гнали фильмы, программки примитивные, но новостей у них не было — и сказали, что у нас есть идея. Давайте, мол, мы сделаем информационную программу, но не такую, как все делают, а телевизионные неофициальные новости. Мы не будем говорить о визите президента куда-то, а будем говорить о делах обычных людей. Например, кошку где-то задавили. Был уговор: мы делаем программу полгода и потом собираются данные — если ее рейтинг будет выше 50 процентов, нам компенсируют наши затраты на программу. Опрос показал рейтинг в 80 процентов, но денег нам никто не дал, конечно.
Для новостей программа была очень необычная. Стоял компьютер. Ведущий рассказывал новость и сразу нажимал кнопку Enter. На экране загоралась цифра. После следующей новости еще одна. И к концу информационной программы набирался телефонный номер. Если человек, чей номер высветился, тут же звонил в редакцию, он получал приз. Нам же нужен был рейтинг, мы на этом людей ловили.
Петр Троценко: Не жаловались люди, что там всё подтасовывается и так далее?
Сергей Дуванов: Нет. Только иногда люди звонили на следующий день и говорили, что это их телефон вчера высветился. Но надо было звонить в течение десяти минут. Это значит, что человек действительно смотрит программу.
Телеведущая Динара Аргин в эфире передачи "Настоящее Время — Азия".
Потом мы взяли Динару Егеубаеву (ныне — Динара Аргин, известная казахстанская телеведущая, работает в Чехии в информационном проекте "Настоящее Время". — Азаттык) к себе в команду, посадили ее на рекламу — и пошла реклама. Ко всему остальному каналу не идет, а к нам идет, представляете.
Вячеслав Половинко: А что за реклама?
Сергей Дуванов: Продам шифер, продам аккумуляторы.
Петр Троценко: То есть Динара читала это?
Сергей Дуванов: Да! Была заставка «Реклама» — и появлялась Динара и читала. Это была первая звезда нашего эфира. Именно звезда, потому что иногда ей приходилось с работы уходить, за ней кавказцы на машинах приезжали.
НА ПРЕЗИДЕНТСКОЙ ВЫСОТЕ
Вячеслав Половинко: Как вы проделали путь от таких неофициальных новостей в самолет президента?
Сергей Дуванов: Мы ушли с КТК, а потом, через время, у нас вместе с радио появилось и собственное телевидение — ТВМ. На каком-то этапе я сам созрел для того, чтобы вести свою программу. Она называлась «Открытая зона». Прямой эфир, собеседник, телефон. Вопросы задаю не только я, но и телезрители. Голос выводился в студию, и при этом — парадоксально! — мы работали без предконтроля. Сейчас так уже никто не работает.
Программа года два шла. И тут ко мне начали приходить Масанов, Косанов, Своик, Нуркадилов — последний пришел, когда ушел в оппозицию. Был даже Кажегельдин в бытность премьером: телефон раскалялся аж, это же самый разгар кризиса, все хотели сказать, что жрать нечего, лично премьеру. И вот я поставил себе цель: у меня в эфире должен быть Назарбаев. Я долго обхаживал его пресс-секретаря. Он всё отнекивался, а потом говорит, что у президента рабочий визит в Москву и что я могу в их самолет сесть.
Петр Троценко: У вас отдельный отсек был?
Я говорю: Нурсултан Абишевич, вот Кажегельдин же был в прямом эфире у меня — и вы приходите. Покажите всем, что не боитесь ничего.
Сергей Дуванов: Конечно. Он сидел в бизнес-классе, а журналисты отдельно. И вот он вышел, мы его окружили и разговариваем. Я говорю: Нурсултан Абишевич, вот Кажегельдин же был в прямом эфире у меня — и вы приходите. Покажите всем, что не боитесь ничего. Он говорит: не проблема, решайте по времени с Дулатом, пресс-секретарем. Но ни фига. Побоялся он в итоге прийти.
Вячеслав Половинко: Раз уж в самолет-то сели с президентом, был соблазн стать поближе к власти?
Сергей Дуванов: Нет. Во-первых, это не мое. Я никогда к этому не стремился, я не карьерист. Во-вторых, мы уже были победителями: по рейтингам мы даже «Хабар» «делали». К тому времени наше радио уже вещало в шести областях страны. Телевидение, правда, только в Алматы было, но шла речь о том, чтобы мы вышли на банкира из Калифорнии, и он бы в нас вложил огромную по тем временам сумму — несколько миллионов долларов. Другое дело, что взамен он хотел что-то вроде «контрольного пакета акций», а мы не хотели его отдавать.
Петр Троценко: То есть перспективы были?
Сергей Дуванов: Конечно. И зачем нам власть? Мы сами были четвертой властью. Серьезно. И власть это понимала. То, что я летел в самолете, что Кажегельдин пришел на эфир, — это всё признание.
ТЕЛЕВИДЕНИЕ СВОИМИ РУКАМИ
Вячеслав Половинко: Сколько вообще журналисты в 90-х зарабатывали в среднем?
Петр Троценко: И сколько нужно было зарабатывать, чтобы жить более-менее достойно?
Сергей Дуванов: Сейчас и не помню, но думаю, что профессия была среднеоплачиваемой — в диапазоне от 500 до тысячи долларов, если считать по сегодняшним меркам.
Вячеслав Половинко: Этого хватало на жизнь?
Сергей Дуванов: Сейчас тоже за 700 долларов можно прожить в Алматы, не обедая в ресторанах. На бензин, так скажем, хватит.
Вячеслав Половинко: Было так, что деньги не выдавали?
Сергей Дуванов: Месяцами. Но все всё понимали, потому что всё было открыто. Была команда.
Журналист Сергей Дуванов. Алматы, 13 октября 2016 года.
Вячеслав Половинко: Тогда появилась формула взаимозачета? Вы даете рекламу, а вам вместо денег дают что-нибудь из готовой продукции?
Сергей Дуванов: У нас это бартером называлось. Я дачу себе отстроил так. Приходили рекламодатели и говорили: денег нет, есть товар.
Вячеслав Половинко: Денег нет, но вы держитесь.
Сергей Дуванов: Да. Денег нет, но есть кирпичи, блоки, ванны, унитазы, книги для детей. Всё что угодно. Захожу в редакцию и говорю: ребята, кому надо? И перечисляю по списку. Кто-то говорит: ну, давай там вот это, я теще обещал. Окей, я ставлю «птичку». У этих берем рекламу. Выживали как-то. Но еще Булат Абилов — молодец, он нам помогал, большие суммы давал, мы их потом долго отрабатывали.
Вячеслав Половинко: А где вы технику для эфира брали?
Сергей Дуванов: Были бы деньги, а купить всё можно. Мы начинали с Гостелерадио, со списанной аппаратуры. А суфлер мы вообще сделали из детской коляски: два колеса, на них клеилась лента, на которой печатали текст крупными буквами, и эта лента тянулась. Всё Гостелерадио читало с листа, а мы смотрели зрителю в глаза. Потом я подсмотрел, как суфлер устроен, мы перевернули телевизор, поставили зеркало, а камера осталась за стеклом. Человек смотрит в камеру, а у него перед глазами текст. Примитивно, но мы это делали.
Вячеслав Половинко: В программу «Очумелые ручки» пора.
Сергей Дуванов: Когда есть драйв, когда есть желание, отсутствие зарплаты и техники — не проблема, даже интересно. Между нами говоря, это был самый счастливый период моей жизни.
ЗАТУХАНИЕ СИГНАЛА
Петр Троценко: Когда вы и другие журналисты начали чувствовать, что начинается что-то не то? Какие-то звоночки были?
До определенного этапа их [власть] не интересовало информационное поле: они делили нефть.
Сергей Дуванов: Конечно. До определенного этапа их [власть] не интересовало информационное поле: они делили нефть. И на каком-то этапе, году в 95-м, власть поняла, что проморгала информационное поле, там уже другие поселились и качают свои права.
Вячеслав Половинко: К вам на телеканал когда в первый раз пришло государство с «мягкой силой»?
Сергей Дуванов: Давление со стороны власти озвучил Ермухамет Ертысбаев со свойственной ему болтливостью. Он мне звонит и говорит прямым текстом: «А чего ты свою позицию заявляешь в эфире? Ты же знаешь, что есть негласные правила». А я уже всё пишу [на диктофон]. «Вот ты бы на их месте как поступил? Точно так же. Так что тебя закроют», — сказал Ертысбаев. То есть сдал всю контору. Я беру и несу диктофонную запись в «Караван». А у «Каравана» тогда 350 тысяч экземпляров был тираж, это самый влиятельный еженедельник был. С тех пор Ертысбаев про меня всё время говорит, что я непорядочный.
Вячеслав Половинко: Это были прямые угрозы. А до этого что-нибудь было? Например, на каком-нибудь мероприятии подойдут и скажут: «Ну хватит уже! Ну сколько можно?»
Сергей Дуванов: В тот период такого не было. И потом: всё-таки давят на мягких. За всё время не было такого случая, чтобы говорили: вот это в эфир не давай. Был случай: звонил чиновник из акимата, но единственное, что я не послал его на три буквы, а так сказал: «Лучшее, что я могу сделать, — не дать в эфир этот телефонный разговор. А если хотите, могу и дать».
Петр Троценко: Как случилось так, что вещание вашего телеканала прекратили в прямом эфире?
Сергей Дуванов: Там уже пошел общий наезд. Я так понял, что пришла общая установка — мочить. И власть стала думать, что и как. И там были различные способы вставить нам палки в колеса. Сначала сказали, что наш сигнал мешает работникам аэропорта. Но мы через полчаса уже имели доказательство, что это ложь, и в аэропорту об этом даже не слышали. Потом придумали, что вышка, где у нас находится студия, — это режимный объект и туда можно приходить только с разрешения КНБ. Нужно оформлять допуски, пропуска, а это долгие процедуры.
Your browser doesn’t support HTML5
Прерванный эфир программы «Открытая зона»
Но это всё было просто запугиванием. Потом нас просто отключили. Мы ведем эфир по теме тендеров на телечастоты. Главные редактора собрались в студии и стали решать, что делать. И тут заходит охранник. Ребята из правительства, наверное, позвонили начальнику охраны Кузетову и сказали: «Э, кончай этот базар!» Тот не нашёл ничего лучше, как позвонить охраннику и сказать: сделай так, чтобы они закончили. А охранник вместо того, чтобы кому-то что-то сказать, самому в кадре не появляться, заходит в студию сам и говорит: «Кузетов позвонил». Мужик-то он хороший, исполнительный, всё сделал, как его попросили.
Вячеслав Половинко: Вы же тогда были не единственным независимым телеканалом. Почему все редакторы вот так молча проглотили всё это? Пошумели пару месяцев — и всё.
Сергей Дуванов: Почему? Всё было. И суды были, и попытки отсудить всё обратно. Но в судах просто тупо не принимали дела. И потом, какие могли быть претензии? К закрытию телеканала — да: когда вырубили свет, еще можно посудиться. А что ты насчет тендера скажешь? Государственная комиссия заседала, телеканал «Шахар», который стал вещать на нашей частоте, предложил лучшую программу. Ничего хорошего они, конечно, не предложили, но как я это докажу? Вот и всё: с точки зрения того закона, который властью был придуман, всё было законно.
Это не значит, что мы совсем ушли с информационного поля. Мы стали продакшн-студией, делали массу программ, которые размещали на тех каналах, которые остались. Потом и их стали закрывать.
Петр Троценко: Получается, ваши передачи перестали принимать телеканалы, которым вы их продавали?
Сергей Дуванов: В том числе и это, да. Это делается так: мы с тобой договорились, ты принимаешь программу, а потом приходишь и говоришь: денег нет — и всё. Мы долго сидели на территории «31 канала» у Армана Байтасова. Отличный продюсер, отличный специалист. Он прекрасно понимал наш потенциал, поэтому пригласил нас, и многие программы мы давали в его эфире, это было выигрышным для всех. Но на каком-то этапе и там начались проблемы, он тоже перестал покупать наши программы. Что я могу тут сделать?
ПЕРЕХОД НА ДРУГУЮ СТОРОНУ
Вячеслав Половинко: Вот в этот момент можно было перейти на государеву службу.
Сергей Дуванов: Нет. С тем бэкграундом, который у меня был, с тем имиджем. Во-первых, со мной бы никто не стал работать.
Вячеслав Половинко: Да ладно, с кем только не работают.
Сергей Дуванов: Нет. Существуют принципы, которые я никогда не мог преступить.
Вячеслав Половинко: И на вас никто не выходил?
Сергей Дуванов: Конечно, нет. Я ушел в журналистскую оппозицию. Это совпало со временем, когда Кажегельдин стал предъявлять претензии на власть, и он предложил поработать в его команде. Это был 1998 год. Он стал играть в серьёзную политику и пригласил достаточно известных людей — меня, Виталия Воронова, Асылбека Кожахметова, Нурболата Масанова, чтобы мы поработали в его команде. Я лично согласился на таких условиях: «На другой день, как только вы побеждаете, первое, что я сделаю, — напишу статью против вас». Он сказал: окей.
Вячеслав Половинко: Не поморщился он при этом?
Оппозиционные газеты, выпускаемые Сергеем Дувановым.
Сергей Дуванов: Да нет. И я стал работать с печатными СМИ. У нас была первая газета — «451 градус по Фаренгейту». Это на самом деле была оппозиционная газета, она этого не скрывала, но при этом плюрализм сохранялся. И мне нравилось, что Кажегельдин, который, по сути дела, её финансировал, ни разу не позвонил и не выразил недовольства. Там даже были материалы, невыгодные для него.
Вячеслав Половинко: То есть власть за газетами пришла позже?
Сергей Дуванов: Они по Ленину работали — почта, телеграф. Всё было очень грамотно: сначала вычистили телевизионное поле, как самое влиятельное, а потом уже занялись газетным бизнесом. У нас была газета «Евразия.орг.ру». Мы печатали ее в Бишкеке, привозили сюда подпольно и тиражировали. Причем это был достаточно налаженный механизм. Мы в Казахстане могли выпустить только 99 экземпляров, 100 экземпляров уже считалось СМИ, которое нужно было регистрировать. Мы шли в типографию, делали 99 экземпляров, получали квитанцию. А всё остальное привозилось транспортом: попробуй посчитай. К нам приходят с претензиями, но ребята, какие проблемы? Ну вот вы 300 штук нашли, а у нас по документам — 99. Так разбирайтесь с теми, кто нашу газету печатает. Мы-то здесь причем? Может, вы сами ее за углом перепечатали.
Вячеслав Половинко: А вы через третьих лиц печатали?
Сергей Дуванов: Есть специально обученные люди, которые... Ребята, ну это уже вопрос конспирации. Нужно просто, чтобы их не отслеживали. Всё, что нужно, — это отдать флешку с макетом. А это несложно.
Петр Троценко: Вы продавали газету или распространяли ее бесплатно?
Сергей Дуванов: Это был не бизнес-проект, это был убыточный проект, но мы давали распространителям право зарабатывать. Продашь или отдашь — это твои проблемы. И они, естественно, пытались продать. Мы с этого ничего не имели.
Вячеслав Половинко: А на что же вы жили в это время?
Сергей Дуванов: Как на что? Были спонсоры, которые были заинтересованы, чтобы эта газета выходила. В тот момент в стране были люди, заинтересованные в том, чтобы была альтернатива.
Вячеслав Половинко: Все ваши полуподпольные газеты...
«451 по Фаренгейту» был вполне официальным изданием. Его закрывали три раза, но мы знали, что его закроют, поэтому у нас лежало еще три лицензии.
Сергей Дуванов: «451 по Фаренгейту» был вполне официальным изданием. Его закрывали три раза, но мы знали, что его закроют, поэтому у нас лежало еще три лицензии — на газеты «Колесо», «Город. Утро» и «Иртыш». Вот представьте себе: закрывают «Фаренгейт» и выходит следующий тираж — «Колесо», но большими буквами сверху — «451 градус по Фаренгейту». На все претензии мы говорим: это наш девиз. 451 градус по Фаренгейту — это температура, при которой горит бумага. Это наш девиз: такие статьи, что даже бумага воспламеняется. Нам говорили: ну здесь же заголовок пишется! А покажите в законе, где заголовок должен быть сверху, а не сбоку, сзади или снизу? Нет этого!
Потом проходит три-четыре тиража — и закрывается «Колесо». Раз — и появляется «Город. Утро». Власти через три номера нашли владельца, он со слезами на глазах прибежал: ребята, у меня бизнес, они меня убьют, закройте газету, я верну вам деньги. Ну ладно, убираем «Город. Утро». Выходит «Иртыш». Жизнь подсказывала, что нужно крутиться, иначе прикроют.
Петр Троценко: Но все-таки потом настал тот момент, когда газеты закончились.
Сергей Дуванов: А там Кажегельдина отстранили до такой степени, что его уже не было в стране. Возникли проблемы, оказывалось более сильное давление, другого плана, политического.
ВСЕ В ОДНОЙ КЛЕТКЕ
Вячеслав Половинко: В нулевых вы почувствовали, что журналистика — всё?
Сергей Дуванов: Происходил процесс профессионального вымывания. Всё тоньше становился этот профессиональный гумус. Профессионалы-то никуда не делись — те же Туник или Бациев. Их профессионализм никуда не делся, но тигр, который попал в клетку, уже не тигр. Он не может продемонстрировать прыжок в своей узкой клетке. Ощущение такое, что они попали в места, где ничего нельзя. Вот когда они работали в «Информбюро» у Розланы Таукиной на «Тотеме» — это была сильнейшая команда. А сейчас кто такой Туник? Кто о нём знает?
Вячеслав Половинко: Обозреватель в «Караване».
Сергей Дуванов: Ну понятно, но что он такого пишет, чтобы это потом обсуждали? Он стал незаметным, бледным. Любого возьми, кто светил в наше время, они все сейчас как-то поблекли, потерялись.
Журналист Сергей Дуванов. Алматы, 13 октября 2016 года.
Вячеслав Половинко: А молодая поросль пришла?
Сергей Дуванов: Есть, конечно, и поросль. Но в том-то и дело, что если старички работать умели и у них был опыт работы, строго говоря, в тот журналистский ренессанс, то нынешние журналисты даже не знают, что так можно, — они сразу пришли в эту клетку. Даже когда людям говоришь: посмотрите, как ваши коллеги за рубежом работают, они отвечают: ну что вы сопоставляете, это разное. Но журналистская работа — она и в Африке журналистская работа: писать честно, интересно, захватывающе, для своей аудитории. Это твоя профессия. Они даже не могут объяснить, почему пишут по-другому, нежели их коллеги за рубежом. Рамки, они были всегда — и в то время. Но сейчас есть еще и удушающая атмосфера — человек даже не хочет в этом направлении мыслить. Не то чтобы страшно ему. Скорее, просто связываться неохота. Журналисты понимают, что если раньше сильные статьи могли получить огласку, то сейчас общество уже совсем по-другому воспринимает их смелость. Напишешь красиво о митинге — скажут, что разжигатель. Общество сформировали таким образом к восприятию всех критических и смелых материалов, что оно само тебя может и осудить.
Вячеслав Половинко: Так это чья вина: власти, общества или журналистов?
Сергей Дуванов: И тех, и других, и третьих. Всех.
Петр Троценко: Может, период ренессанса был слишком коротким? Не успели люди толком расправить плечи, как их сразу же загнали в рамки, и люди, соответственно, не поняли, что можно действовать по-другому, а не играть по правилам.
Сергей Дуванов: Десять лет, я думаю, период хороший. Я не знаю, сколько нужно, чтобы это закрепилось на генном уровне. Но факт в том, что в этой ситуации власти своими усилиями всех построить достигли результата. Получилось так, что все в строю. Я не говорю о тех людях, которые сейчас работают на «Хабаре» и по долгу службы должны реализовывать позицию [власти]. С теми всё нормально, им платят за информационное обеспечение этого режима, к ним у меня претензий нет. Я говорю о так называемых независимых СМИ, о той средней массе, которая и на власть официально не работает, и против нее не работает, которые говорят: мы над схваткой.
Вячеслав Половинко: Ну, вообще-то они всегда говорят, что речь идет об общественном запросе, а общественный запрос направлен на криминал, на клубничку, на бытовые вещи.
Общественный запрос обеспечивает только желтая пресса. Нормальный журналист должен сам формировать общественный запрос.
Сергей Дуванов: Общественный запрос обеспечивает только желтая пресса. Нормальный журналист должен сам формировать общественный запрос. Это нормальная теория журналистики. А полностью идти в хвосте общественного мнения — самое последнее дело, несерьезная журналистика.
Вячеслав Половинко: По-моему, современные журналисты об этом как-то не очень думают.
Петр Троценко: И еще в лицо плюнут, если скажешь.
Сергей Дуванов: Вот я и говорю тем, которые не знают: только пошлый, необразованный журналист идет на поводу у общественного мнения, а нормальный журналист это мнение учитывает, но при этом пытается формировать, пытается пропихнуть что-то свое. А если он делает только то, что народу нравится, какой он журналист? Это мастеровщина. Это плохая журналистика.
Петр Троценко: Вы еще говорите о тех, кто якобы находится над схваткой. Они-то что? По крайней мере стараются работать в рамках приличия, пытаются быть объективными. Случилось событие, они его описали так, как оно и произошло.
Сергей Дуванов: А как они его описали?
Петр Троценко: «Прошел митинг, по оценкам МВД, вышло десять тысяч человек».
Сергей Дуванов: Правильно. Но наша журналистика никогда не будет говорить: по оценкам МВД, вышло десять тысяч, а я думаю, что было пятнадцать. Почему там нет личностного присутствия? Выскажи свою точку зрения! Кто вообще сказал, что высказывать журналисту свою точку зрения — это из области субъективности?
Вячеслав Половинко: Только факты — это западный стандарт.
Сергей Дуванов: Эти люди, которые позиционируют себя нейтрально, они потеряли чувство сопричастности с тем, что происходит в стране. Эта нейтральность стала сродни пофигизму. Они хорошие, а остальные все плохие — оппозиция плохая, власть плохая, а у меня ручонки чистые, потому что я ни тех не поддерживаю, ни этих не хвалю. Я журналиста буду уважать, если у него есть позиция. Я хочу видеть в журналисте источник информации, которому я доверяю. Во всем мире есть журналисты, которым верят. Я думаю, что в Казахстане таких людей человек пять — не больше.
Вячеслав Половинко: Нам надо уже заканчивать, поэтому, подводя итог тому, что вы сейчас сказали, хочу задать прямой вопрос: вы сейчас себя в казахстанской журналистике лишним не чувствуете?
Сергей Дуванов: Я не чувствую себя журналистом. Я перерос этот этап, когда журналист — это профессия. Это произошло примерно в 2005–2006 году. Я себя всё больше ощущаю в статусе Гражданина. Нужно быть гражданином своей страны не просто по паспорту, а по поведению, по делам. Журналист — это тот, который пишет. А гражданин — тот, который пишет кровью и потом, и то, что пишет, пропускает не через призму гонорара, а через себя.
Петр Троценко: С оптимизмом ли вы смотрите в будущее? Будет ли новый ренессанс?
Сергей Дуванов: Конечно, будет. Предпосылки для этого есть. В основе этих предпосылок лежит неискоренимое чувство достоинства, которое заложено в человеке. И окружающий нас мир так устроен и так развивается, что никуда мы не денемся и всё равно будем двигаться в этом направлении. Да, сейчас всех построили, посадили у телевизора. Но этот процесс временный, жизнь продолжается, и никуда мы от этого не денемся — люди всё равно выйдут на улицу, как бы мы ни пугали себя этими митингами. Это в кавычках, конечно, люди просто перестанут молчать. Людей, которые будут проявлять свою гражданскую позицию, которые будут не только журналистами, но и гражданами, обязательно станет больше.
Вячеслав Половинко: Последний вопрос. Вы бы хотели вернуть 90-е?
Сергей Дуванов: На фиг?